Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Кондратьев Ф.В. «Правозащитное» злоупотребление психиатрией (клинико-политическое представление истории российской  психиатрии)

 

6. Большевицкий покров на советской науке

В послевоенное время печальный след оставили два крупных политических мероприятия, накрывших своей «единственно-научной» догмой биологию, медицину, в том числе, конечно, и психиатрию. Они были звеньями политики Сталина в области науки, имевшей целью установление идеологического контроля над научными исследованиями и самими учёными. Частью этой политики было преследование некоторых из них за приверженность «буржуазным» и «идеалистическим» направлениям.

В  1948 году состоялась  сессия ВАСХНИЛ — Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина. Что было с ней, около неё и после неё – всё это характерно  для науки сталинского времени. Как тогда писали газеты,  она «показала полное торжество прогрессивного мичуринского направления над реакционно-идеалистическим морганизмом-менделизмом». Генетика была   объявлена чуждой советскому народу буржуазной лженаукой и названа «продажной» девкой империализма… (потом так окрестили и зарождающуюся кибернетику).     Речь Т.Д. Лысенко, в которой он громил генетику, неоднократно прерывалась выкриками из зала: «Слава великому Сталину, вождю народа и корифею передовой науки!», которые сопровождались [как написано в стенограмме] «бурными, долго не смолкающими аплодисментами, переходящими в овацию. Все встают».  И только немногие склонили головы от стыда и отчаяния.

Все генетические исследования в СССР были практически прекращены и генетика как «лженаука» скрылась с научного горизонта страны на целое десятилетие. Победа Лысенко в 1948 г., запрет истинной науки на протяжении многих лет, прекращение преподавания современной биологии в школах и вузах нанесли чрезвычайный ущерб нашей стране. Ущерб, не преодоленный до настоящего времени. Стало опасно даже произносить слова «ген», «хромосома», упоминать без ругательств великие имена Менделя, Моргана, Вейсмана.

Последующие события тоже были характерны для тоталитарно-репрессивной Системы. После этой сессии около 300 генетиков  подверглись административным гонениям. Среди них был и мой (в последующие 1959 – 1963 годы) учитель проф. А.Г. Галачьян, он был вынужден оставить свои исследования по генетике психических расстройств, проводившиеся на кафедре психиатрии  им. С.С. Корсакова, и искать другую работу. Однако большинство ученых принесли покаяние. Так, один из них в газете «Правда» опубликовал характерное для духа того времени письмо-оправдание: «До тех пор, пока нашей партией признавались оба направления в советской генетике, я настойчиво отстаивал свои взгляды, которые по частным вопросам расходились с взглядами академика Лысенко. Но теперь, после того, как мне стало ясно, что основные положения мичуринского направления в советской генетике одобрены ЦК ВКП(б), я, как член партии, не считаю для себя возможным оставаться на тех позициях, которые признаны ошибочными Центральным Комитетом нашей партии».

Павловские сессии продолжили дело Августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года в области физиологии. Это была   совместная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР (Москва,  июнь – июль 1950 года), а также объединенное заседание расширенного президиума Академии медицинских наук СССР и Пленума правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров, (октябрь 1951 года). Сессии были организованы с целью борьбы с влиянием Запада на советскую физиологию и психиатрию.   Результатом сессий явилось то, что советская физиология и психиатрия оказалась изолированными от международного научного сообщества, замедлилось развитие генетики, физиологии, психологии, психиатрии.

На этих сессиях павловская физиология была признана «генеральной, единственно правильной научной линией», а поэтому отступающих от неё было предписано низвергать.  Очевидцы вспоминали: «Длившееся пять дней упомянутое заседание скорее напоминало суд инквизиции. Основной доклад звучал как обвинительное заключение в адрес видных психиатров. Подвергшиеся обвинениям каялись, признавали свою вину, отрекались от годами вынашиваемых научных идей как от ереси, обещали исправиться и исповедовать только учение И. П. Павлова . . .». Шабаш вокруг имени Павлова достиг апогея. Но за этим не стояло никакой реальной научной программы. Требовалось присягнуть на верность Павлову, поскольку на этом настаивал Сталин. Присягавшим могло казаться, что, тем самым, они поддерживают честь отечественной науки, великим представителем которой был Павлов. В действительности они предавали его дело, те высшие нравственные и научные ценности, которым он беззаветно служил.

В докладе «Состояние психиатрии и ее задачи в свете учения И.П. Павлова» и особенно в его обсуждении было столько марксистско-ленинского словоблудия, что говорить о научных достижениях советской психиатрии просто невозможно. Когда читаешь материалы этого объединенного заседания, то невольно возникает мысль: несовместимы не  наука и религия, а наука и политика.

А как пройти мимо факта, что волны политического  террора 1948 и 1952 годов совпали с нападками на психиатрию именно в эти же годы? Нет, мимо не пройти – всё в   едином историко-политическом контексте, прописанном Системой.  Результатом подобных совпадений явилось то, что было прервано нормальное, естественное, развитие генетики, физиологии, психологии, психиатрии…

Говоря о слабости, а то и явной ошибочности  научно-методического обеспечения практической психиатрии, нельзя не отметить и позитивные явления. Наши оппоненты как образец «науки» в сталинский период истории  приводят имя Лысенко – согласен, это должно быть в кавычках. А как быть с Ипполитом Васильевичем Давыдовским, великим патологом, труды которого питали и психиатрию? Он жил и работал в то же советское время. Имена некоторых других наших выдающихся ученых я уже упоминал.

Мало кто из современных коллег-психиатров знает историю о том, как   наши психиатры-ученые сберегли тысячи жизней своих пациентов от губительной практики операций лоботомии, придуманной, насаждаемой на Западе и шедшей к нам.

В западном мире вскоре после войны был информационный бум о победе их передовой науки в сфере патологии душевной деятельность, мол, скальпелем можно вылечить душу, дело дошло до операций на мозге – «процедуры устранения из душевной болезни пациента эмоциональной составляющей». Однако великий советский нейрохирург Н.Н. Бурденко критически отнесся к этому «достижению» западной науки и еще в 1946 году опроверг мнение о том, что психохирургия — «музыка далёкого будущего».

Тем не менее, в 1949 году португалец Эгаш Мониш был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине «за открытие терапевтического воздействия лоботомии при некоторых психических заболеваниях». С начала 1950-х годов только в США проводилось около 5 тысяч (!) лоботомий в год. Часто лоботомию выполняли врачи, не имевшие хирургической подготовки, в чём и заключалось легкая  доступность злоупотреблений этим психохирургическим вмешательством. Не имея образования хирурга, психиатр Фримен, тем не менее, совершил около 3500 таких операций, путешествуя по стране в собственном фургоне, который был назван им «lobotomobile» — такой бизнес действительно есть злоупотребление в психиатрии.

К чести советских психиатров научная несостоятельность лоботомии была установлена со всей определенностью. В 1950 г. после упорной борьбы с коллегами-психиатрами В.А. Гиляровский показал противоречие этого «заокеанского плода лженауки» основным принципам учения И. П. Павлова и добился того, что Минздрав СССР издал приказ, запрещающий лоботомию. Сколько же человеческих судеб было спасено! А на Западе число данных операций прямого хирургического вмешательства в головной мозг стало сокращаться лишь через пять лет, когда обнаружились трагические последствия таких «нейротехнологий»: после операций эти жертвы «научного прогресса» теряли  человеческий облик. Однако на Западе о реально имевшемся  злоупотреблении  психиатрии никто не говорил.  А если бы такие операции разрешили делать в Советском Союзе, то какой бы был крик о карателях-психиатрах с ножами в руках, этот крик стоял бы до сих пор.

Как ни странно,  в постсоветское время «независимыми» психиатрами и прочими «правозащитниками», формирующими в Интернете представления по истории отечественной психиатрии, критика А.В. Снежневским на так называемой «Павловской сессии»   сторонников лоботомии в нашей стране была интерпретирована как проявление антисемитизма и чуть ли не мракобесья в психиатрии.

Радикальное ослабление негативного влияния большевистской системы на психиатрию  произошло только после смерти И.В. Сталина. Теперь во всё ещё остающемся  быть тоталитарным государстве всё же прекратились поиски надуманных «врагов народа», упал спрос на доносчиков, прекратилось мрачное «дело врачей», появились надежны на прекращение политических репрессий.

Соответственно тяжесть психогенных психотических состояний стала нивелироваться вплоть до выздоровления, что привело к тому, что резко увеличилось количество выписывающихся из специальных психиатрических больниц МВД. Примером радикального изменения клинической картины среди контингента лиц, проходящих экспертизу в Институте им. В.П. Сербского, может служить такой факт: научный сотрудник, начавший выполнять кандидатскую диссертацию по теме «Синдром одичания», вынужден был её оставить, поскольку такие тяжелые психогенные состояния больше не возникали.

Итак, закончился первый период истории отношений <государство — психиатрия>. Он явно состоял из двух этапов: до и после   установления политики террора в стране. На первом этапе наблюдалось, несомненно, позитивное развитие теории и практики отечественной психиатрии, развитие свободное и продуктивное.  На втором – новые, психогенные реалии, государственное вмешательство в теорию психиатрии (вплоть до директивного запрета на научные концепции) и в её практику (от указаний на «революционную целесообразность» определенных судебно-психиатрических экспертных заключений и до репрессий в отношении непослушных психиатров). В чём же во всем этом виновата сама психиатрия? В чём проявлялась её «карательная» сущность?

Уверен, что специалистам ясны ответы на эти вопросы: «Ни в чем и никак!», но у «правозащитников», у «борцов с режимом и Системой» ответы будут прямо противоположные. Противоположные потому, что у одних из них нет профессионального знания и понимания, а у других ответы определяются исходным оппозиционным настроем и к государству и к психиатрии, а в целом ни те, ни другие не знали фактов реального положения дел.  По существу же были партийно-государственные злоупотребления психиатрией, а не  злоупотребления психиатрии: была беда психиатрии, а не её вина.